Историк С.В. Волков - Публицистика - Российское служилое сословие и его конец (3)
Rambler's Top100

Сайт историка Сергея Владимировича Волкова

————————————— • —————————————
———————— • ————————

Публицистика

————— • —————

Статьи

——— • ———

Российское служилое сословие и его конец


 
1996 г.
1 • 2 • 3

Большевиками на 1.09.1919 г. было мобилизовано 35502 бывших офицера, 3441 военный чиновник и 3494 врача, всего же с 12 июля 1918 по 15 августа 1920 г. — 48409 бывших офицеров, 10339 военных чиновников, 13949 врачей и 26766 чел. младшего медперсонала{22}, т.е. 72697 лиц в офицерских и классных чинах. Кроме того, некоторое число офицеров поступило в армию до лета 1918 г., а с начала 1920 г. была зачислена и часть пленных офицеров белых армий, каковых в 1921 г. было учтено 14390 человек (из них до 1.01.1921 г. 12 тыс.){23}. Цифра в 8 тыс. добровольцев, которая столь широко распространена в литературе — вполне мифическая, и не подтверждается никакими реальными данными{24}. Тем более, что речь идет о лицах, предложивших свои услуги до Брестского мира с единственной целью противодействия германскому нашествию, которые после марта в большинстве ушли или были уволены{25}. Но, во всяком случае, до мобилизаций 2-3 тысячи офицеров могло служить у большевиков. Цифры призыва — 48,5 тыс., равно как и 12 тыс. бывших белых офицеров следует признать вполне достоверными как основанные на документальных списочных данных. Но ими практически и исчерпывается весь состав когда-либо служивших у большевиков офицеров, т.к. даже приняв во внимание несколько тысяч добровольцев, всего служило не более 63-64 тыс. офицеров и более 24 тыс. врачей и военных чиновников. К концу войны офицеров никак не могло быть более этого числа, ибо несколько тысяч перешло к белым и погибло, а состояло в армии в это время, как и указывается в ряде работ, 70-75 тыс. чел. вместе с врачами и чиновниками. Офицеров в этом случае должно быть примерно 50 тыс., что вполне реально отражает потери. В общей сложности из числа служивших у красных офицеров погибло не более 10 тыс. человек.

Таким образом, из общего числа офицеров русской армии примерно 170 тыс. (около 62%) воевало в белых армиях, у большевиков (без учета взятых в плен бывших белых) — 50-55 тыс. (около 20%), в армиях новообразованных государств — до 15 тыс. (5-6%) и более 10% — свыше 30 тыс. не участвовало в гражданской войне — главным образом по той причине, что в подавляющем большинстве (свыше 2/3 «не участвовавших») они были истреблены большевиками в первые месяцы после развала фронта (конец 1917 — весна 1918 гг.) и в ходе красного террора.

Во время гражданской войны погибло 85-90 тыс. офицеров. Свыше 60% этого числа (50-55 тыс. чел.) падает на белые армии, свыше 10% (до 10 тыс. чел.) — на красную, 4-5% на национальные и 22-23% (около 20 тыс. чел.) на жертвы антиофицерского террора. В эмиграции оказалось примерно 70 тыс. офицеров, из которых до 83% — эвакуировались с белыми армиями (58 тыс. чел.), до 10% служили в армиях новообразованных государств, а остальные не участвовали в войне (в подавляющем большинстве это не вернувшиеся в Россию из-за революции бывшие пленные мировой войны и офицеры русских частей во Франции и на Салоникском фронте). На советской территории в общей сложности осталось около 110 тыс. офицеров. До 53% (57-58 тыс. чел.) из них служили в белых армиях (включая тех, что после плена служили в красной), чуть больше 40% (45-48 тыс. чел.) служили только в Красной Армии и остальные 7-8% примерно поровну делятся на тех, кто служил в петлюровской и закавказских армиях и кому удалось вовсе уклониться от военной службы.

В общей сложности в 1914-1922 гг. офицерские погоны носило примерно 310 тысяч человек. В округленных цифрах — 40 тыс. (около 13%) из них были кадровыми офицерами к началу мировой войны, еще столько же были призваны из запаса, 220 тыс. (71%) подготовлено за войну и до 10 тыс. (чуть больше 3%) произведено в белых армиях. Из этого числа 24 тыс. (около 8%) погибло в мировую войну, до 90 тыс. (около 30%) — в гражданскую (до эвакуации белых армий), 70 тыс. (22-23%) оказалось в эмиграции и 110 тыс. (35-36%) — на советской территории. Остается еще добавить, что из оставшихся в России (а также вернувшихся из эмиграции, откуда за все время с 1921 г. возвратилось примерно 3 тыс. офицеров) от 70 до 80 тысяч было расстреляно или погибло в тюрьмах и лагерях в 20-30–е годы (от трети до половины этого числа приходится на 1920-1922 гг. — главным образом в Крыму и Архангельской губернии).

Что касается гражданской части служилого сословия, то его потери погибшими в годы гражданской войны в процентном отношении не столь велики, как офицерства, но также составляют несколько десятков тысяч человек. Учитывая, что ранговых чиновников насчитывалось не более 250-300 тыс., а в эмиграции оказалось не менее 500-600 тыс. лиц, принадлежащих к образованному слою, среди которых, если исключить членов семей, государственных служащих могло быть до трети, то окажется, что в СССР могло остаться не более 150-200 тыс. представителей гражданской части служилого сословия. Немалое число лиц этого слоя, обладавших высоким уровнем образования были вынуждены по социально-политическим причинам переместиться в низшие слои служащих (став конторщиками, учетчиками, счетоводами и т.п.).

Советская власть проводила последовательную политику вытеснения этого элемента из интеллектуальной сферы, однако далеко не сразу могла осуществить ее в полной мере. Отношение к нему характеризовалось такими, например, высказываниями: «Разве мы спокойны, когда наших детей учат господа от кокарды? …Разве не внутренние чехословаки — инженеры, администраторы — пособляют голоду? …Очень жаль, что мы еще нуждаемся во вчерашних людях: надо поскорее, где можно, избавиться от их фарисейской помощи»{26}. Планы избавления от нежелательных элементов простирались до того, что ведущими теоретиками предлагалось упразднение вовсе некоторых видов деятельности, которыми могли заниматься лишь преимущественно старые специалисты. Например, «при условии твердого обеспечения классового состава суда — предоставить суду судить по своему рабочему сознанию без всяких подробных уголовных кодексов»; чтобы оставить без работы нашедших себе занятие в этой сфере образованных людей старой формации, предлагалось отменить прописку, паспорта и регистрацию брака, предельно упростить систему образования, отменив ряд предметов (в частности, преподавание языков), которые «довольно часто преподаются как раз обломками прежних господствующих классов» и т.д.{27}.

Придя к власти, большевики провозгласили в качестве основной линии «слом старого аппарата» и уничтожение чиновничества, но такой слом, естественно, не мог быть осуществлен без воцарения полной анархии. Поэтому, если был почти полностью заменен персонал карательных и юридических структур и органов непосредственного административного управления, то остальные большевики в первые месяцы не только не разрушили, но и были весьма обеспокоены тем обстоятельством, что чиновники не желали с ними сотрудничать. Персонал их не только не был разогнан, но всеми средствами, в т.ч. и под угрозой расстрела, его пытались заставить работать по-прежнему. В конце-концов им это в некоторой степени удалось, и ведомства продолжали функционировать за счет присутствия там значительной части прежнего состава.

Материалы переписи служащих Москвы 1918 г. свидетельствуют о наличии в большинстве учреждений не менее 10-15% бывших чиновников, в ряде ведомств их доля повышается до трети, а в некоторых учреждениях они абсолютно преобладали (например, в Наркомате путей сообщения 83,4%, Наркомфине — 94%), в ВСНХ бывшие чиновники составляли в 1919 г. — 62,7%, 1920 — 54,4%, 1921 — 48,5%{28}. Так что практические задачи государственного выживания до известной степени препятствовали полной реализации теоретических посылок, поскольку требовали наличия хотя бы минимального числа отвечающих своему прямому назначению специалистов, и до самого конца 20–х годов советская власть была еще вынуждена мириться с преобладанием в государственном аппарате старой интеллигенции, в том числе и некоторого числа представителей служилого сословия. Особенно это касалось наиболее квалифицированных кадров и в первую очередь науки и профессорско-преподавательского состава вузов (практически целиком принадлежавшего до революции к ранговому чиновничеству).

В 1929 г., когда власти намеревались перейти к радикальным изменениям в составе интеллектуального слоя, была проведена перепись служащих и специалистов страны, охватившая 825086 чел. по состоянию на 1 октября{29}. Ею был учтен и такой фактор, как служба в старом государственном аппарате, причем выяснилось, что доля таких лиц довольно высока. Процент служивших в старом государственном аппарате сильно разнится по ведомствам от 2% до более трети, причем наибольшее количество таких лиц служило в наркоматах всех уровней, особенно Наркомпочтеле (40,4% всех его служащих), Наркомфине (21,6%), и Наркомземе (15,2%), а также в Госбанке, в Госплане доля их составляла 13,6%. Всего перепись насчитала служивших в старом аппарате 74400 чел. (из коих следует вычесть 4389 лиц, принадлежавших в прошлом к обслуживающему персоналу и не входивших в состав чиновничества), в т.ч. 5574 чел. относились к высшему персоналу. Они составили 9% всех советских служащих. Здесь надо учесть, что, во-первых, старый государственный аппарат был сам по себе в несколько раз меньше, во-вторых, за 12 послереволюционных лет не менее половины его персонала должна была естественным путем уйти в отставку по возрасту, и в-третьих, он понес огромные потери в годы гражданской войны от террора и эмиграции. Приняв во внимание эти обстоятельства, можно сделать вывод, что подавляющее большинство чиновников, оставшихся в России и уцелевших от репрессий, в то время все еще служило в советском аппарате.

В конце 20–х годов, когда положение советской власти окончательно упрочилось, она перешла к политике решительного вытеснения представителей старого образованного слоя из сферы умственного труда, что отразилось в первую очередь на тех из них, кто служил в дореволюционном государственном аппарате. 1928-1932 гг. ознаменованы, как известно, политическими процессами над специалистами, массовыми репрессиями и повсеместной травлей «спецов» во всех сферах (в т.ч. и военной, именно тогда по делу «Весны» было уничтожено абсолютное большинство служивших большевикам кадровых офицеров). Известная «чистка» аппарата государственных органов, кооперативных и общественных организаций, начатая в 1929 г., способствовала удалению абсолютного большинства представителей старого служилого сословия из этих учреждений, затронув и научные, откуда также было уволено немало нежелательных для властей лиц. Характерно, что списки таких лиц, объявлявшиеся для всеобщего сведения, включали в подавляющем большинстве именно бывших чиновников и офицеров{30}.

В результате этих мер к середине 30–х годов с остатками дореволюционного служилого слоя, остававшимися еще в СССР, было практически полностью покончено. Отдельные его представители, еще остававшиеся в живых и даже, как исключение, на советской службе, не представляли собой ни социального слоя, ни даже особой группы, так что о каком-либо участии старого служилого сословия в формировании советского истэблишмента, сложившегося как раз в конце 20–х — 30–е годы, говорить не приходится.

Процесс истребления и распыления российского служилого сословия (офицеров и чиновников) сопровождался таким же процессом уничтожения всего социального слоя, служившего «питательной средой» — наиболее обычным поставщиком кадров для него. Сколько-нибудь полные подсчеты потерь численности входящих в этот слой социальных групп не производилось, но исследование, например, родословных росписей нескольких десятков дворянских родов показывает, что численность первого послереволюционного поколения (даже с учетом того, что к нему причислены и лица, родившиеся, но не достигшие совершеннолетия до 1917 г., т.е. в 1900–х годах) составляет в среднем не более 30-40% последнего дореволюционного. Среди живших к моменту революции, доля погибших в 1917-1922 годах и эмигрировавших в среднем не опускается ниже 60-70%, а среди мужчин часто составляет до 100%. Таким образом можно констатировать, что искоренение российского служилого сословия в революционные и последующие годы носило радикальный характер, существенно превышая, в частности, показатели французской революции конца XVIII века.

С.В. Волков


Примечания:

{1} Волков С.В. Русский офицерский корпус. М., 1993, С. 273.
{2} Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России. М., 1979, С. 44.
{3} Волков С.В. На углях великого пожара. М., 1990, С. 34–35.
{4} В т.ч. 1645 офицеров Отдельного корпуса пограничной стражи, 997 Отдельного корпуса жандармов и примерно 2,5 тыс. флота.
{5} Точнее — 71298, в т.ч. 208 генералов, 3368 штаб — и 67772 обер-офицера, из последних 37392 прапорщика. См.: Россия в мировой войне 1914–1918 гг. В цифрах. М., 1925, С. 31.
{6} Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг., С. 28
{7} Иногда округленно численность офицерского корпуса оценивается в 300 тыс. (Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов, Т. 1, Париж, 1962, С. 20, 124; Елисеев Ф.И. Лабинцы и последние дни на Кубани // Вестник первопоходника, №43, С. 28). Встречаются мнения о 320 (Еленевский А. Военные училища в Сибири // Военная Быль, №61, С. 26), 400 (Сербин Ю.В. ген. В.Л. Покровский // Вестник первопоходника, №25, С. 9), и даже 500 тыс. офицеров (Николаев К.Н. Первый Кубанский поход // Вестник первопоходника, №29, С. 24; Зиновьев Г.Е. Армия и народ: Советская власть и офицерство. Пг., 1920, С. 12), но, либо в этом случае имеется в виду численность с военными чиновниками и врачами, либо это просто недоразумение. Примерно к таким же выводам приходит А. Зайцов; исходя из того, что на 1 мая 1917 г. в Действующей армии состояло налицо 136,6 и по списку 202,2 тыс. офицеров, следовательно, в тылу еще по крайней мере 37 тыс. (при том же соотношении 1:50 солдат), плюс 13 тыс. в плену на август 1918 г. и 40, 5 тыс. раненых, контуженных и отравленных газами, он определяет минимальную численность офицеров в 200, а более реальную — в 250 тысяч (Зайцов А.А. 1918 год. Гельсингфорс, 1934, С. 183). Цифру 250 тыс. называет и Н.Н. Головин (Головин Н.Н. Российская контрреволюция. кн. 1. Ревель, 1937, С. 85). Эту же цифру принимает и А.Г. Кавтарадзе (Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты, С. 28), причем не включает сюда не вернувшихся к тому времени в строй (в т.ч. и пленных). В советской литературе приводятся цифры 240 (Спирин Л.М. В.И. Ленин и создание советских командных кадров // Военно-исторический журнал, 1965, №4, С. 11) и 275–280 тысяч (Буравченков А.А. Офицерский корпус русской армии накануне Октябрьской революции // Интеллигенция и революция, ХХ век. М., 1985, С. 147).
{8} На 1 января 1917 в ней было 145,9 офицеров и 48 тыс. военных чиновников, на 1 марта — 190,6 и 56,6, на 1 мая — 202,2 и 60,0, на 25 октября — 157,9 и 107,6 соответственно. Флот в январе 1917 г. насчитывал 5,2 тыс. офицеров, в конце года — примерно 6 тыс., к январю 1918 г. — 8,4 тыс. (См.: Спирин Л.М. В.И. Ленин и создание советских командных кадров; Гаврилов Л.М. О численности русской армии в период февральской революции // История СССР, 1964, №2; Гаврилов Л.М., Кутузов В.В. Перепись русской армии 25.Х.1917 гг // История СССР, 1972, №3; Доценко В.Д. Эхо минувшего // Н.З. Кадесников. Краткий очерк Белой борьбы под Андреевским флагом.Л., 1991, С. 6; Березовский Н.Ю. Военспецы на службе в красном флоте // Военно-исторический журнал, 1996, №2, С. 54).
{9} Именно такой состав имела на первых порах Добровольческая армия и аналогичные ей формирования на других фронтах (из 3683 участников Первого Кубанского похода к этой категории относилось более 3 тыс., на Востоке осенью 1918 г. из 5261 штыков Среднесибирского корпуса офицерами были 2929 и т.д.).
{10} По сведениям Украинского Красного Креста общее число жертв исчисляется в 5 тыс. чел., из коих большинство — до 3 тысяч, офицеров (Стефанович М.Л. Первые жертвы большевицкого массового террора (Киев — январь 1918 г.) // Часовой, №502, С. 15–16). Называются также цифры в 2 тыс. (Мельгунов С.П. Красный террор в России. М., 1990, С. 46; Доклад Центрального Комитета Российского Красного Креста // Архив Русской Революции, Т. VI, С.340), около 5 тыс. (Матасов В.Д. Белое движение на Юге России. 1917–1920 годы. Монреаль, 1990, С. 59) и даже 6 тыс. погибших офицеров (Розеншильд-Паулин В. Участие в Белом Движении. Жизнь за рубежом. // Гоштовт Г.А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. Т. 3. Париж, б.г., С. 131).
{11} Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 1990, С. 87–88.
{12} Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931, С. 39.
{13} Мамонтов С. Походы и кони. Париж, 1981, С. 53.
{14} Николаев К.Н. Первый Кубанский поход // Вестник первопоходника, №29, С. 24.
{15} Еленевский А. Перечисление войсковых частей Поволжья и Сибири в 1918–1919 годах // Военная Быль, №89, С. 38.
{16} Поляков И. Донские казаки в борьбе с большевиками // Вестник первопоходника, №6, С. 26; Число офицеров в Киеве определялось также в 30 тыс. чел. (Доклад начальнику операционного отделения германского восточного фронта о положении дел на Украине в марте 1918 года // Архив Русской Революции, Т. I, С. 291.).
{17} Критский М.А. Корниловский ударный полк. Париж, 1936, С. 227.
{18} Варнек П.А. Эвакуация Одессы Добровольческой армией в 1920 г. // Военная Быль, №106, С. 16-17.
{19} Кравченко В. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Т. 1. Мюнхен, 1973, С. 392. По паническим слухам, распространявшимся в невоенных белых кругах под влиянием Новороссийской катастрофы, там было захвачено в плен чуть ли не 10 тыс. офицеров (Валентинов А.А. Крымская эпопея // Архив Русской Революции, Т. 5, С. 343), причем в советских работах именно эта курьезная цифра часто приводится вместо данных красного же командования.
{20} Российская эмиграция в Турции, Юго-Восточной и Центральной Европе 20-х годов. М., 1994, С. 62–63.
{21} Там же, С. 10–11.
{22} Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). Т.4. М., 1978, С. 274; Военные специалисты // Гражданская война в СССР. Энциклопедия, С. 107; Зайцов А.А., 1918 год, С. 183.
{23} Ефимов Н. Командный состав Красной Армии // «Гражданская война 1918–1921 гг.» Т.2. М., 1928, С. 97, 107.
{24} Она возникла из упоминания в беседе Н.И. Подвойского с Ф.В. Костяевым в 1921 г. о том, что будто бы предложивших свои услуги офицеров было бы достаточно для укомплектования то ли 9–10, то ли 20 дивизий (Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты, С. 70, 116, 166, 212).
{25} Армия насчитывала тогда всего 150 тыс. человек и в любом случае не нуждалась в таком количестве комсостава. Те из них, кто не ушли в белые армии, были призваны после начала мобилизаций и вошли в число мобилизованных.
{26} «Известия Олонецкого губернского Совета», 11.10.1918.
{27} Довольно подробный перечень таких мер см., напр.: Ларин Ю. Интеллигенция и Советы. М., 1924.
{28} См.: Ирошников М.П. Председатель Совнаркома и Совета Обороны В.И. Ульянов (Ленин). Очерки государственной деятельности в 1917–1918 гг., С. 425–426; он же: Председатель Совнаркома и Совета Обороны В.И. Ульянов (Ленин). Очерки государственной деятельности в июле 1918 — марте 1920 гг., С. 281–282.
{29} Данные этой переписи см.: Бинеман Я., Хейнман. Кадры государственного и кооперативного аппарата СССР. М., 1930.
{30} См., напр., сообщение о результатах деятельности комиссии, работавшей в АН СССР: «Правда», 20.09.1929.

——— • ———

назад  вверх  дальше
Публицистика


www.swolkov.ru © С.В. Волков
Охраняется законами РФ об авторских и смежных правах
Создание и дизайн www.swolkov.ru © Вадим Рогге